Урсула К ЛеГуин о Литературе и Анархизме

В ходе моих исследований пересечений анархизма и фантастической литературы я провёл интервью с Урсулой К. ЛеГуин, автором книг «Обездоленные», «Левая рука тьмы» и многих других классических анархических и/или феминистских научно-фантастических произведений. Это интервью войдёт в гтовящуюся книгу/зин «Strangers In A Tangled Wilderness».

SiTW: Одна из вещей, которую мне было бы крайне любопытно выяснить, - это роль радикала как автора-фантаста. Чего Вы достигли с помощью своих произведений на социально-политическом уровне? Есть ли примеры того, как Вы помогли что-то изменить?

Урсула: Я могла бы согласиться с Шелли, что поэты - непризнанные законодатели мира, но он не имел ввиду, что они действительно устанавливают законы, и я полагаю, что я, на самом деле, даже не искала определённых, практических результатов от чего бы то ни было из мною написанного. Мои утопии - не программа действий. Более того, я не доверяю утопиям, прикидывающимся таковыми. Фантастика - это не хорошее средство для проповедей и разработки планов. Однако она действительно хороша для того, что мы привыкли называть воспитанием сознательности.

В рамках моего поля деятельности - художественной фантастики - я думаю, что оказала ощутимое влияние на социальный стереотип отношения к полу и расе, в особенности это касается цвета кожи. Когда я только начинала, ключевыми персонажами всегда были мужчины и все персонажи были белые. Сначала и я писала так же. Я присоединилась к феминистскому движению в научной фантастике, когда оно возродилось в конце 60х - начале 70х, и мы покончили с писклявыми Барби и начали описывать реальные женские характеры. Герои моих (и, насколько я знаю, только моих) произведений были цветными. (И я до сих пор борюсь за то, чтобы на каждой обложке фантастического произведения они были представлены не белыми).

SiTW: С другой стороны, не чувствуете ли Вы давления со стороны «радикальной» толпы, которое бы понуждало Вас писать «за политику» или в определённом ракурсе?

Урсула: Я не ставлю себя в такое положение, чтобы подвергаться давлению с чьей бы то ни было стороны. Я не тусовщица и не появляюсь на публике (за исключением событий вроде маршей протеста, в которых я участвовала в прошлом тысячелетии). Конечно, на меня ворчат марксисты за то, что я не марксистка, но они ворчат на всех немарксистов. А активисты-анархисты всегда надеются, что я стану активисткой, но я думаю, они понимают, что активист из меня был бы никудышный, и позволяют мне возвращаться к писательству. Джефферсон думал, что у нас уже есть свобода как неотчуждаемое право, и осталось добиться счастья. Я же думаю, что всё левое движение в основном занимается поиском свободы. Но я также думаю, что если вы действительно хотите достичь свободы как художник, вы не можете присоединяться к организованному движению с его правилами. В свете этого феминизм был хорош - мы по большей части понимали, что можем быть феминистками в своём собственном понимании. Пацифистские движения, очень свободные и спонтанные, тоже были хороши. И я могу работать ради таких вещей, как Американская федерация планирования семьи или Комитет по охране природы, или ради какой-либо политической кампании, но лишь как рекламный довесок: я не могу работать на эти учреждения, выражая их цели. Они должны следовать к свободе своим путём.

SiTW: Публикуясь в мире мейнстримовой литературы, столкнулись ли Вы с какими-либо проблемами, связанными с Вашими политическими взглядами?

Урсула: Не с такими, которые были бы мне известны. Возможно, Чарльзу Скрибнеру, который опубликовал мою предыдущую книгу и имел права на «Обездоленных», не нравились «Обездоленные», потому что ему не нравится основная мысль анархизма; но мне кажется, он просто думал, что эта книга - просто скучная бессмысленная громадина, и он её вообще не понял. Он просил меня сократить её наполовину. Я сказала - нет, спасибо, мы вполне по-дружески разорвали контракт, и за эту книгу ухватились Харпер и Роу - так или иначе, лучшее издательство для меня в то время. Итак, я не могу сказать, что страдала из-за политических взглядов. Знаете ли, научная фантастика и фэнтези в последнее время сильно деградировали. Люди просто не ищут радикальных мыслей в области, которую респектабельные критики называют эскапистской чушью (эскапизм - стремление человека уйти от действительности в мир иллюзий - прим. переводчика). Кое-что в этой области и впрямь эскапизм, но та реальность, которой он избегает, это чепуха, которую несёт популярная литература, телевидение и кино.

SiTW: Я думаю, Вы превосходно презентуете довольно радикальные концепции в рассказах, которые не походят на пропаганду. Например, в истории «Ильский лес» из сборника «Рассказы об Орсинии», как мне кажется, Вы подрываете веру читателя в такую вещь, как свод законов.

Урсула: Ха! Это меня радует! Это романтичная история, я никогда бы не подумала, что там есть подрывные мысли, но, конечно, вы правы.

SiTW: Я могу ошибаться, но мне кажется, что современные фэнтези и научная фантастика специально сторонятся политики более, чем когда либо. Многие журналы, например, специализирующиеся на этом, заявляют, что им не интересны политические работы.

Урсула: Да? Вау. Ужасно обидно. Своим неучастием в политической жизни они натягивают дополнительный ряд колючей проволоки в этом сложном мире.

SiTW: Вы не заметили изменений в этом направлении?

Урсула: Я больше не интересуюсь этим рынком. Я не пишу рассказы уже довольно долго, и даже если снова займусь этим, то мой агент найдет, куда лучше их отправить.

Но, возможно, это одна из причин, почему я больше не читаю научную фантастику. Иногда я беру книгу, но потом ставлю ее обратно. Возможно, я переболела ей. В последнее время она кажется почти академической. Тот же самый материал, но только более аппаратный, гангстерский. Но я могу и ошибаться.

SiTW: Возможно Вы измените одно из моих любимых коротких определений: «Анархист - это тот, кто, выбирая, принимает ответственность за свой выбор». Можете ли Вы назвать себя анархисткой?

Урсула: Нет, потому что во мне совершенно нет искры активизма, и, следовательно, назвать себя анархисткой означало бы либо то, что я притворяюсь, либо то, что я слишком легкомысленна. Как те бледнолицые, которые утверждают, что они «немного Ирокезы».

SiTW: Я надеюсь, Вы не возражаете, что многие из нас предъявляют к Вам те же претензии, что и к Толстому. (Который, думается, мог бы ответить, сказав: «Анархисты правы... во всём, кроме их веры в то, что путь к анархии лежит через революцию», хотя я читал только эту цитату, а не его «Суеверие государства» целиком)

Урсула: Конечно, не возражаю! Я очень растрогана и едва ли достойна такого сравнения.

SiTW: Каковы были Ваши первые взаимодействия с анархизмом?

Урсула: Когда у меня появилась идея романа «Обездоленные», его черновик был целиком и полностью неправильным, и мне пришлось разгадать, о чём он был на самом деле и что там нужно было сделать. А именно: сначала около года я потратила на чтение всех утопий, потом ещё год или два на чтение всех писателей-анархистов. Это и было моё основное взаимодействие с анархизмом. Мне повезло: в семидесятых все эти вещи трудно было достать (тень Сакко и Ванцетти!), но в Портланде был книготорговец очень левых взглядов, и он допускал своих знакомых к своей отличной коллекции произведений старых анархистов и некоторых новых тоже, типа Букчина. Итак, я получила хорошее образование.

Я чувствовала себя совсем свободно с (мирным, а не насильственным) анархизмом, так же как всегда было с даосизмом (они родственны, или хотя бы похожи). Это единственный вид политического мышления, с которым я чувствую себя свободно. В наши дни он всё более интересно соединяется с поведенческой биологией и зоопсихологией (как ещё Кропоткин предсказывал).

SiTW: В нескольких книгах из тех, что я читал или просматривал, - дающих общие представления об истории анархизма - утверждается, что авторами первой «анархистской» литературы были мыслители раннего даосизма, хотя я, хоть убей, не могу вспомнить название или автора. Как бы то ни было, я нахожу эту связь на самом деле любопытной.

Урсула: Ну, части трактата Лао-цзы «Дао дэ Цзин» и части книги притч философа Чжуан-цзы, которую обыкновенно просто называют по имени её автора, безусловно и совершенно анархистские (и Чжуан-цзы тоже забавный). Лучше всего перевод удался Бартону Уотсону. Я делала вариант Лао-цзы, в котором анархизм не увидит только слепой, а также умудрилась убрать сексистские выражения, которые были потешными (и не слишком возмутительными, так как древние китайцы, как правило, не заморачивались гендерной темой). Я бы тебе выслала одну из копий, но у меня они кончились. Это книги издательства «Шамбала». Это - два громких имени в «философском» даосизме (не путать с одноимённой религией, которая представляет собой нечто совершенно иное).

SiTW : Когда слово «они» в значении единственного числа исчезло из письменного английского? Было бы неплохо отстоять эту практику.

Урсула: Филологи в 17 и 18 веках, пытаясь, скажем так, расчистить путь в диких дебрях английского языка времён Елизаветы, узаконили многие привычки, включая правописание, - сама по себе неплохая идея; но они так восхищались латынью, что использовали её как образец вместо того, чтобы посмотреть, как современный им язык решал эти проблемы. «Читатель» или «человек» не согласовался в числе с «они», а в латыни согласование подлежащего и сказуемого в числе является насущной необходимостью... вот они и сказали, что это необходимость и в английском. (На самом деле, это не всегда так, потому что есть другие способы прояснения смысла, например, порядок слов, который не очень существенен для латыни) Итак, разговорные словоупотребления, такие как «he don't»(которые иногда использовал мой отец, профессор), не были одобрены в письменном языке, аналогично и неопределённое «они», несмотря на то, что так бывает и у Шекспира. Но филологи не смогли выдворить этот оборот из устного языка. Он совершенно живой и никуда не делся. «Если кто-нибудь хочет мороженое - лучше поторопитесь!» Так что не будет больших столкновений, если он просто просочится в письменный английский.

Забавно, что люди, которые наиболее яростно возражают против «отклонений», почти всегда оказываются ультраправыми и/или общественно опасными типами.