Новый либертарный манифест

Предисловие к первому изданию

Новое либертарианство, в его первичной форме, возникло во время моей борьбы с Либертарной Партией, в ходе ее формирования в 1973 году, а в феврале 1974 года, на Free Enterprise Forum в Лос-Анджелесе, широкой публике были впервые представлены тезисы контрэкономики. С тех пор идеи нового либертарианства распространялись как внутри либертарного движения, так и за его пределами, а также через либертарные издания, среди которых прежде всего стоит отметить журнал New Libertarian.

Более того, активистской деятельностью, предлагаемой данным Манифестом (в частности, контрэкономикой) автор и его ближайшие сподвижники занимаются с 1975 года. Уже построено и перестроено не одно «анархопоселение» новых либертариев.

Вам никогда не хотелось прочесть манифест, которому сначала следуют, и только потом проповедуют? Я захотел.

И я это сделал.

Сэмюэль Эдвард Конкин III, октябрь 1980

Предисловие ко второму изданию

Самая справедливая оценка агорической публикации – это оценка, данная свободным рынком. Как и следовало ожидать, первое издание Нового Либертарного Манифеста было полностью распродано, а второе издание, за которое взялся новоиспечённый предприниматель с целью извлечь прибыль из своей идеологии, перед тобой, читатель. К моему приятному удивлению, рынок решил, что Манифест – самая удачная из моих публикаций.

Если говорить об идеях, то два года – срок довольно короткий. Тем не менее, в левоцентристской либертарной литературе на Манифест уже начались нападки. Например, всего лишь месяц назад бюллетень одной студенческой организации обвинил своих недисциплинированных товарищей в переходе на сторону «этого отщепенца Конкина». Очерки и статьи о контрэкономике и агоризме всё чаще и чаще появляются в не-левых (или, лучше сказать, не-агорических) либертарных изданиях.

Воистину вселяющий оптимизм признак – появление большого числа контрэкономических предпринимателей в Южной Калифорнии (а также некоторого количества оных, разбросанных по Северной Америке и даже по Европе), которые приняли манифест и распространяют его. За период между датами выхода в свет первых двух изданий манифеста, в округе Оринж постепенно собрался агорический «промышленный парк».

Автор не упивается праздно этим нескончаемым наслаждением. Оно вдохновило его продолжить диалог в двух номерах теоретического журнала, основанного на НЛМ, написать «Контрэкономику» (смотри сноску 3 в главе III) и задумать теоретический magnum opus, такой, каким был «Капитал» по отношению к «Манифесту Коммунистической Партии», и который, конечно же, назывался бы «Агоризм».

Что же касается продолжения и расширения той деятельности, которую я проповедую, то я добавлю к последней строчке первого предисловия...

«И я до сих пор это делаю.»

Сэмюэль Эдвард Конкин III

Февраль 1983

Государственность – наше положение

Мы находимся под принуждением наших собратьев, таких же людей как и мы. Раз у них есть возможность делать выбор и действовать иначе, мы тоже не обязаны оставаться в существующем положении. Принуждение аморально, неэффективно и не является необходимым для человеческой жизни и осуществления её целей. Те, кто предпочитает бездействовать, в то время, как на них паразитируют их ближние, свободны в своём выборе. Этот манифест для тех, кто выбрал другое – оказывать сопротивление.

Чтобы сражаться с принуждением, его нужно понять. Более того, то, за что идёт борьба, надо понимать так же хорошо как и то, против чего она идёт. Слепое реагирование расходится во все стороны от источника угнетения и растрачивает потенциал. Преследование же общей цели собирает противников вместе и позволяет сформировать логически последовательную стратегию и тактику.

С неорганизованным принуждением лучше всего справится непосредственная местная самооборона. И хотя рынок может создать крупномасштабные коммерческие предприятия, занимающиеся охраной и возмещением ущерба, со случайными угрозами насилия можно иметь дело только прямо на месте, разбираясь с каждым конкретным случаем.

Организованное принуждение требует организованного противодействия. (Многие мыслители уже много раз приводили превосходные аргументы в пользу того, что такая организация должна оставаться не больше чем скелетной структурой, которая бы обрастала плотью только в случае фактического противостояния, для того, чтобы предотвратить перерождение защитников в институт агрессии [1] ). Институциональное принуждение, развивавшееся в течение тысячелетий и пустившее корни мистицизма и иллюзий, глубоко вросшие в сознание жертв, требует грандиозной стратегии и катастрофического момента исторической сингулярности: революции.

Такой институт принуждения, централизующий безнравственность, управляющий воровством и убийством, и координирующий угнетение в масштабах, немыслимых для обычной преступности, существует. Это банда банд, мафия мафий, самая тайная ложа из всех тайных лож. За последние несколько лет он уничтожил больше людей, чем умерло за всю предшествующую историю. За последние несколько лет он украл больше, чем все материальные ценности, созданные за предшествующую историю. В течение послендних нескольких лет ради собственного выживания он ввёл в заблуждение больше умов, чем вся иррациональность предшествующей истории. Это наш враг – государство. [2]

Только в одном двадцатом столетии война убила больше чем все предыдущие смерти; налоги и инфляция украли больше чем все материальные ценности, созданные ранее, а политическая ложь, пропаганда и, прежде всего, «образование» запутали больше умов чем все суеверия бытовавшие прежде. И всё же, через все преднамеренно созданные заблуждения и искажения фактов, в нити разума вплелись волокна сопротивления, из которых будет свита петля для государства: либертарианство

Там, где государство разделяет и властвует, его оппозиция, либертарианство, объединяет и освобождает. Где государство вносит путаницу, либертарианство вносит ясность; где государство укрывает, либертарианство раскрывает; где государство прощает, либертарианство обвиняет.

Вся философия либертарианства исходит из одного простого принципа: инициируемое насилие или его угроза (принуждение) неправильно (аморально, зло, плохо, в высшей степени непрактично, и т.п.) и запрещено; всё остальное запрещено быть не может. [3]

Либертарианство, каким оно развивалось до до настоящего времени, обнаружило проблему и определило решение: государство против рынка. Рынок – это сумма всех добровольных человеческих действий. Если человек действует, не принуждая других, то он принимает участие в рынке. Таким образом экономика стала частью либертарианства.

Либертарианство исследовало природу человека, чтобы объяснить его права вытекающие из концепции непринуждения. Из неё непосредственно следует, что человек (женщина, ребёнок, марсианин) имеет абсолютные права на свою жизнь и другую собственность – и ни на что другое. Таким образом объективная философия стала частью либертарианства.

Либертарианство поставило вопрос: почему человеческое общество на данный момент не является либертарным, а обрело государство, его правящий класс, его камуфляж, и доблестные историки прилагают усилия, чтобы открыть истину. Таким образом исторический ревизионизм стал частью либертарианства.

Психология, особенно разработанная Томасом Сасом как контрпсихология, была горячо принята либертариями, желающими освободить себя не только от оков государства, но и от самозаточения.

В поисках формы искусства чтобы выразить ужасный потенциал государства и представить множество перспектив свободы, либертарианство нашло уже имеющуюся в области литературы научную фантастику.

В сферах политики, экономики, философии, психологии, истории и искусства приверженцы свободы узрели нечто целое, интегрирующее их движение сопротивления с другими, и, как только их разум осознал это, они объединились. Так либертарии стали движением. Либертарное движение посмотрело вокруг и увидело проблему: всюду – наш враг, государство, в океанских глубинах, на военных базах в пустыне, на поверхности луны, в каждой стране, народе, племени, нации, и… в каждом индивидуальном сознании. Кто-то искал немедленного союза с другими противниками правящей элиты с целью свержения нынешних правителей государства. [5] Кто-то стремился к немедленной конфронтации с агентами государства. [6] Кто-то преследовал сотрудничество с теми представителями власти, которые предлагали меньше угнетения за голоса избирателей. [7] Кто-то углубился в долгосрочное просвещение населения чтобы построить и развить движение. [8] Повсюду возникали либертарные альянсы активистов. [9]

Государственные элиты не собирались уступать награбленное и возвращать собственность своим жертвам при первом проявлении оппозиции. Источником первой атаки были анти-принципы, заранее внедрённые испорченной кастой интеллектуалов: пораженчество, ретритизм, минархия, коллаборационизм, градуализм, моноцентризм и реформизм – включая занятие государственного поста с целью «улучшения» государственничества! Все эти анти-принципы (отклонения, ереси, саморазрушающие противоречивые догмы, и т.п.) будут разобраны позже. Худшая из всех них – партократия, анти-концепция преследования либертарных целей посредством государственнических методов, в частности посредством политических партий.

Так называемая Либертарная Партия была второй контратакой государства, развязанной против только что вылупившихся из яйца либертариев, сначала как абсурдный оксюморон[10], а затем как армия оккупантов.[11]

Третьей контратакой была попытка, предпринятая одним из 10 самых богатых капиталистов в Соединённых Штатах, купить основные либертарные учреждения – не только партию – и управлять движением так же, как другие плутократы управляют всеми другими политическими партиями в капиталистических государствах. [12]

Эти государственнические контратаки с целью разложить либертарианство, привели к расколу «левой» части движения и безнадёжному параличу других. По мере того, как нарастало разочарование «либертарианством», разочаровавшиеся стали искать решения этой новой проблемы: как с государством, так и без него. Как не оказаться куклой в руках государства и его правящей элиты? То есть, спросили они, как нам избежать отклонений от пути к свободе, когда мы знаем, что есть больше чем один путь? Рынок имеет много путей к производству и потреблению товара, и ни один не является точно предсказуемым. Так что даже если кто-то и говорит нам как перейти из нынешнего положения (государственничество) к цели (свободе), откуда нам знать, что это наилучший путь?

Некоторые уже начали эксгумировать старые стратегии движений, давно умерщвлёные сменой целей. И новые пути, конечно, тоже предлагаются – вернуться назад к государству. [13]

Предательство, ненамеренное или запланированное, продолжается, чего быть не должно.

Хотя никто не может предсказать последовательность шагов, которые безошибочно приведут к достижению свободного общества для сознательных индивидов, можно устранить одним махом все те, которые не будут способствовать прогрессу свободы, а неуклонное применение принципов рынка наметит территорию для продвижения. Без сомнения, не существует одного единственного пути, одной прямой линии к свободе. Но есть множество линий, пространство полное линий, которые приведут либертария к его цели – свободному обществу. И это пространство может быть описано.

Когда цель поставлена и путь обнаружен, необходима лишь активность индивидуума, чтобы перейти отсюда туда. Помимо всего прочего, этот манифест призывает к этой активности. [14]

Агоризм – наша цель

Основной принцип, ведущий либертария от государственничества (этатизма) к его свободному обществу, точно такой же, каким пользовались основатели либертарианства для построения самой теории. Этот принцип – последовательность. То есть, последовательное применение либертарной теории к каждому действию, предпринимаемому конкретным либертарием, создает либертарное общество.

Многие мыслители указывали на необходимость совместимости средств и целей, и не все они были либертариями. Как ни странно, многие государственники жаловались на несоответствие между достойными одобрения целями и вызывающими презрение средствами. Тем не менее, когда их истинные цели большей власти и угнетения стали понятны, их средства оказались вполне последовательными. Запутывание необходимости соответствия целей и средств является частью этатистской мистики. Поэтому выявлять несоответствия есть наиболее важный аспект деятельности либертарного теоретика. У многих теоретиков восхитительно это получилось, но мы пытались и по большей части не сумели описать последовательную комбинацию средств и целей либертарианствa. [1]

Верен или нет настоящий манифест можно определить следуя этому же принципу. Если в нём нет логической последовательности, то все изложенное здесь не имеет смысла; в частности, язык в этом случае будет бредом, а само издание подделкой. Этот аспект невозможно переоценить. Если на этих страницах будет обнаружено противоречие, то новым либертарианством будет считаться логически последовательная переформулировка, а не то, где была найдена ошибка. Новое либертарианство (агоризм) невозможно дискредитировать, не дискредитировав свободу или реальность (или обе сразу), возможна только неточная формулировка.

Давайте начнем со взгляда на нашу цель. Как выглядит свободное общество, или, по крайней мере, общество свободное настолько, насколько мы надеемся добиться при нашем сегодняшнем понимании? [2]

Несомненно, самое свободное общество из тех, что когда-либо возникали в воображении человека, – это общество Роберта Лефевра. Все отношения между людьми сводятся к операциям добровольного обмена, свободному рынку. Никто никому не вредит и не наносит ущерб каким бы то ни было образом.

Конечно, для создания такого общества, из сознания индивида необходимо стереть не только этатизм. Из всего, что может принести ущерб, наибольшую опасность для этого абсолютно свободного общества представляет отсутствие в нём механизма коррекции. [3] Стоит появиться лишь горстке приверженцев принуждения, которая насладится нечестно награбленным в окружении числа сторонников, достаточного для поддержки её существования, – и свобода мертва. Даже если все живут свободно, один единственный «надкус яблока», один шаг назад, воспроизведение старой истории или самостоятельное возрождение зла лишит идеальное общество свободы.

Самым близким по безупречности к свободному обществу является либертарное общество. Вечная бдительность – цена свободы, как говорил Томас Джефферсон, и на рынке возможно существование небольшого числа лиц, готовых предоставить защиту от единичных случаев агрессии. Или же большое количество людей может иметь достаточные знания по основам самообороны и умение использовать эти знания для предотвращения случайных нападений (при полном незнании нападающего о том, кто может оказаться хорошо осведомлённым в вопросах обороны) и ликвидации прибыльности систематической инициации насилия.

Тем не менее, в подобной системе «анархии с самопроизвольной обороной» остаются две серьёзные проблемы. Первая – проблема защиты тех, кто явно беззащитен. Эта проблема с помощью передовых технологий может быть уменьшена до защиты полностью парализованных людей, умственно отсталых (предполагая, что в этих случаях для её решения не будет достаточных технологий) и совсем маленьких детей, которые в любом случае требуют постоянного внимания. Затем есть те, кто временно становится беззащитен, и еще более редкие случаи тех, кого «доканали» инициаторы насилия, желающие проверить свои способности в отношении вероятно более слабого противника. (Последний является самым редким случаем просто из-за высокого риска и низкой материальной отдачи от затраченных усилий.)

Те, кого не нужно и не следует защищать – это пацифисты, те, кто сознательно выбрал быть незащищённым. Лефевру и его последователям никогда не нужно бояться того, что какие-то либертарии начнут использовать для их защиты методы, которые они находят неприемлемыми. (Возможно, им стоит носить значки с голубем для того, чтобы их сразу узнавали?)

Гораздо более важным является вопрос, что делать с инициатором насилия после защиты. Сразу приходит на ум пример, когда насилие совершено в отношении чьего-либо имущества, а хозяина не было на поблизости и он не мог его защитить. И, наконец, хотя, на самом деле, это частный случай ситуации, описанной выше, есть вероятность мошенничества и других форм нарушения договоров. [4]

Такие ситуации могут быть разрешены путем примитивной «дуэли» или социально – то есть, путем вмешательства третьей стороны, у которой нет материальной заинтересованности в любой из двух сторон спора. Этот вопрос является основной проблемой общества. [5]

Любые попытки навязать решение против воли обеих сторон нарушают либертарный принцип. Так что «дуэль», не несущая никакого риска для третьих лиц, приемлема, но вряд ли материально выгодна и эффективна. Она даже не рассматривается как цивилизованное (то есть эстетически приятное) решение никем кроме некоторых сектантов.

Решение в таком случае требует судьи, «справедливого cвидетеля» или арбитра. После того, как арбитр в споре или судья агрессивного действия вынес суждение и сообщил о решении, могут потребоваться меры по обеспечению его выполнения. (Пацифисты, кстати, могут выбирать арбитраж без принудительных мер)

Следующая рыночная система была предложена Ротбардом, Линдой и Моррисом Таннехилл и другими. Она не является окончательной и может быть улучшена за счет достижений в теории и технологии (как уже было сделано автором этих строк). На данном историческом этапе она представляется оптимальной и приведена здесь в качестве начальной рабочей модели.

В первую очередь, каждый, не считая тех, кто предпочитает в этом не участвовать, страхует себя от агрессии или кражи. Можно даже определить цену своей жизни на случай убийства (или ненамеренного причинения смерти), которая может варьироваться от жизни инициатора насилия до обеспечения трансплантируемых органов (если технология это позволяет) для восстановления жизни или даже до денежного вклада в благотворительный фонд, способствующий продолжению незавершённых дел погибшего. Здесь важно то, что жертва определяет цену своей жизни, тела и имущества до того, как произошёл инцидент. (Ущерб имуществу, подлежащему товарообмену, может быть просто возмещён в соответствии с рыночным курсом. См. ниже.)

Некто А обнаружил, что пропала его собственность, и доложил о этом в страховую компанию IA. Компания IA поручает специальному отделу или отдельному сыскному агентству (D) провести расследование. При этом IA безотлагательно предоставляет А замену недостающей вещи таким образом, чтобы свести к минимуму потерю возможности пользоваться благом. [6] В то же время агентство D может не обнаружить пропавшей собственности. В этом случае ущерб страховой компании IA будет покрыт за счёт страховых взносов клиентов. Заметьте, что для того, чтобы не повышать страховые взносы и держать их на уровне конкурентов, у компании IA есть сильная мотивация для максимального увеличения шансов возврата украденных или потерянных вещей. (Можно красноречиво написать не один том на тему отсутствия подобной мотивации у монопольной системы сыска, каковой является государственная полиция, и её ужасающей стоимости для общества.)

Если агентство D обнаружило пропавшие вещи, скажем, у B, и B добровольно их возвращает (возможно, склонённый вознаграждением), то дело закрыто. Только в том случае, когда B заявляет о праве собственности на тот объект, на который претендует A, возникает конфликт.

У B есть страховая компания IB, которая может провести свое собственное независимое расследование и убедить IA, что агентство D ошиблось. Если это сделать не удалось, то теперь IA и IB находятся в состоянии конфликта. На этом месте против рыночной анархии выдвигаются стандартные критические аргументы о том, что «война» между A и B разрослась до масштаба, включающего крупные страховые компании, которые в свою очередь могут иметь свои подразделения охраны значительной численности или контракты с охранными компаниями (PA и PB). Но есть ли у страховых компаний IA и IB стимул прибегать к насилию и уничтожать не только имущество конкурента, но и, конечно же, своё имущество, по крайней мере какую-то его часть? В устоявшемся в течение долгого времени рыночном обществе стимулов у них ещё меньше; специалисты компаний заняты защитой, в которую также вложен их капитал. Любая компания, ведущая расследования методами нападения, будет выглядеть довольно сомнительной и непременно потеряет клиентов в преимущественно либертарном обществе (которое является предметом нашего обсуждения).

Очень дешево и выгодно, IA и IB смогут просто заплатить арбитражной компании чтобы урегулировать спор, представив каждая свои претензии и доказательства. Если требование B правомерно, то IA откажется от иска, взяв на себя небольшой убыток (по сравнению с войной!), и у неё будет отличный стимул для улучшения своей практики расследований. Если же правомерно требование A, то будет справедливо обратное утверждение об IB.

Только тогда, когда суть дела была полностью оспорена, исследована и рассужена, и B все еще отказывается уступить похищенное имущество, произойдёт насилие. (До сего момента B, возможно, был побеспокоен лишь уведомлением о защите компанией IB его интересов, и, возможно, даже предпочёл оставить его без внимания. Никакого требования куда-либо явиться или дать какие-либо показания не может быть предъявлено до вынесения приговора.) Но PB и IB отходят в сторону и B должен теперь предстать перед квалифицированной, эффективной группой специалистов по возврату похищенного имущества. Даже если B в этот момент близок к сумасшествию в своём сопротивлении, он, вероятно, будет нейтрализован с минимальной суетой рыночным агентством стремящимся к положительному образу в глазах населения и увеличению числа клиентов – включая рано или поздно самого В. Прежде всего, PА должна действовать так, чтобы не вовлекать в это дело посторонних и не наносить никакого ущерба чьей-либо собственности.

B или IB теперь несёт ответственность за восстановление. Его можно разделить на три составные части: компенсация, временно́е предпочтение и издержки.

Компенсация – это возврат исходного имущества или его рыночного эквивалента. Это понятие может быть даже применено к частям человеческого тела или к цене, установленной на чью-либо жизнь.

Временно́е предпочтение – это компенсация убытков из-за невозможности использовать собственность в течении некоторого времени, и её объём легко определяется по превалирующей на рынке ставке процентов, которые IA пришлось потратить, чтобы немедленно восстановить собственность A.

Издержки – это сумма расходов на следствие, розыск, арбитраж и исполнение решения. Обратите внимание, как хорошо работает рынок, чтобы дать B высокий стимул к быстрому возврату украденного имущества, чтобы уменьшить издержки (полная противоположность большинству государственных систем) и свести к минимуму начисленные проценты.

Наконец, отметим все «встроенные» стимулы для быстрого и эффективного отправления правосудия и восстановления с минимумом суеты и насилия. Сравните это со всеми другими действующими системами, а также обратите внимание, что по частям вся эта система была успешно испытана на протяжении истории. Только взятая в целом она является чем-то новым и исключительным для либертарной теории.

Эта модель восстановления была изложена столь конкретно, несмотря на то, что её всё же можно улучшить и развить, потому что она решает единственную социальную проблему, связанную с каким-либо насилием вообще. Остальные принципы либертарного общества лучше всего будет изображены богатыми воображением авторами научной фантастики с хорошими знаниями основ праксиологии (термин Мизеса, означающий изучение человеческой деятельности, экономики в особенности, но не только.)

Некоторые черты этого общества, – либертарные в теории и свободно-рыночные на практике, называющиеся агорическими, от греческого слова «агора», означающего «открытая рыночная площадь», – это быстро развивающиеся нововведения в области науки, технологии, связи, транспорта, производства и распределения. Отдельного внимания заслуживают прогресс и развитие в области искусства и гуманитарных наук, которые должны идти в ногу с более материальным прогрессом. К тому же, этот нематериальный прогресс будет вполне вероятен по причине полной свободы всех форм ненасильственного художественного самовыражения и гораздо более быстрого и полного его распространения не возражающей публике. Либертарная литература, восхваляющая эти блага свободы, уже имеет существенный вес и стремительно растёт.

Это описание теории восстановления следует завершить, разобрав некоторые малоизвестные аргументы против неё. Большинство из них сводится к оспариванию концепции назначения цены за повреждённое имущество и пострадавших лиц. Позволить беспристрастному рынку вместе с жертвой разрешить этот вопрос представляется наиболее справедливым решением как для жертвы так и для агрессора.

Последняя точка зрения раздражает кое-кого из тех, кто считает, что необходимо наказание за злой умысел, обратимости содеянного для них недостаточно. [7]

Хотя никто из них не представил нравственного обоснования наказания, Ротбард и Дэвид Фридман в частности приводят аргументы в пользу экономической необходимости устрашения. Они утверждают, что любой процент раскрытия преступления менее чем 100% оставляет небольшой шанс успеха, поэтому «рациональный преступник» может пойти на риск ради получения дохода. Таким образом дополнительное сдерживание должно быть добавлено в виде наказания. То, что страх наказания также уменьшает стимул агрессора сдаться и тем самым ещё более снижает процент раскрываемости преступлений ими не учитывается, или возможно подразумевается, что суровость наказания будет возрастать все более быстрыми темпами, чтобы побить возрастающий процент уклонения от него. В момент написания этих строк, самый низкий показатель нераскрытия преступлений, определенных государством, составляет 80%, а большинство преступников имеют более 90% шансов не быть пойманными. И это в исправительно-карательной системе, в которой не происходит никакого восстановления (грабёж потерпевшего продолжается далее через налогообложение с целью поддержания системы исправительных учреждений), а рынок объявлен вне закона. Неудивительно, что процветает так называемый «красный рынок» негосударственного насилия!

Тем не менее, эта критика агорического восстановления не учитывает наличие фактора «энтропии». Потенциальный агрессор должен сравнивать доход от объекта кражи с потерей этого объекта плюс проценты плюс издержки. Это правда, что если он сдаст себя сразу, две последние составные будут минимальными, но при этом так же минимальны будут расходы потерпевшего и его страховой компании.

Агорическое восстановление является не только отличным сдерживающим фактором, основанном на взаимном одобрении. Рыночная стоимость фактора процессуальных издержек позволяет произвести точное количественное измерение социальных расходов на принуждение в обществе. Ни одна другая когда-либо предлагавшаяся система, известная на данный момент, не позволяет это сделать. Как говорит большинство либертариев, свобода работает.

Агорическая теория восстановления никогда не рассматривает замысел агрессора. Допускается только то, что агрессор является действующим субъектом и несёт ответственность за свои действия. Вообще, какое дело одному человеку до того, что думает другой? Имеет значение то, что агрессор делает. Мысль не является действием. В мыслях, по крайней мере, анархия остается абсолютной. [8]

Допустим, я вломился в ваш дом, разбив ваше венецианское окно. Вы, конечно, были шокированы этим, но, к счастью, все остались живы и здоровы. Вас обычно не заботит, споткнулся ли я и упал просто проходя мимо, был ли я вовлечён в некий акт иррационального гнева, или же мои действия были частью заранее продуманного плана с целью отвлечь охранников на противоположной стороне улицы, чтобы они не заметили попытки ограбления банка. То, что вы хотите, – это без промедления вернуть ваше окно (и убрать осколки). То, что думаю я, к восстановлению окна никакого отношения не имеет. Напротив, можно легко показать, что даже самый небольшой расход энергии на эту тему будет абсолютно напрасной тратой. Мотивы (или, точнее, предполагаемые мотивы, ибо это всё, что мы можем знать [8]) могут быть существенными при расследовании и даже при доказательстве арбитру правдоподобности действий агрессора, например, в том случае, когда есть несколько одинаково вероятных подозреваемых, но всё, что имеет значение для торжества справедливости (как его представляет себе либертарий) это то, что потерпевший приведён в состояние, настолько близкое к имевшему место до случившегося, насколько это возможно. Пусть бог или совесть наказывает «преступные мысли». [9]

Другие критики поставили вопрос, что делать с зачинщиками насилия, которые выплатили свои долги (индивиду, но не «обществу»), и теперь «свободны», набравшись большего опыта, попытаться ещё раз. Что делать с рецидивизмом, так широко распространённом в государственническом обществе?

Разумеется, после того, как человек отметится как агрессор, с ним будут проявлять бо́льшую осмотрительность, и о нём будут думать в первую очередь, когда произойдёт похожее преступление. И хотя не исключено, что трудовые лагеря могут использоваться для выплаты компенсации в некоторых крайних случаях, большинству агрессоров будет разрешено работать более или менее на свободе, заручившись гарантиями. Таким образом не будет никаких «учреждений высшего криминального образования», обучающих и способствующих агрессии, какими являются тюрьмы.

Отличительной особенностью высокоэффективной и чёткой системы судебного разбирательства и охраны будет то, что она будет занимать незначительную часть человеческого времени, мыслей и денег. Кто-то может сказать, что 99% агорического общества мы не представили вообще. Как насчёт устранения саморазрушения (которого либертарианство не касается), освоения и колонизации космоса, продления жизни, развития интеллекта, межличностных отношений и эстетического разнообразия? Все, что действительно можно и нужно сказать по этому поводу, – это то, что там, где современный человек должен тратить половину своих времени и сил либо служа государству, либо сопротивляясь ему — это время, умноженное на мощность (то, что физики называют работой) будет использоваться для всех других аспектов самосовершенствования и укрощения природы. Нужно обладать действительно циничным взглядом на человечество, чтобы представлять себе что-то кроме более богатого, более счастливого общества.

Это был очерк нашей цели и детальное изображение или просто концентрация внимания на аспекте справедливости и защиты. У нас есть «здесь» и «там». Осталось описать путь – контрэкономику.

Контрэкономика – наши средства

Детально разобрав наше прошлое и государственническое настоящее, а так же взглянув на заслуживающее доверия ви́дение гораздо лучшего общества, достижимого при помощи сегодняшних знаний и технологий (изменения человеческой природы не требуется) – мы подошли к решающей части манифеста: как мы попадём «отсюда» «туда»? Ответ, естественно, или, может быть, неестественно, разбивается на два. Без государства, разделение на «микро» (самостоятельные действия индивидуума в собственной среде, включая рынок) и «макро» (коллективные действия) в лучшем случае будет интересным статистическим упражнением с некоторой небольшой ссылкой на маркетинговые агентства. Но даже в таком случае человек с развитым чувством порядочности может пожелать понять социальные последствия своих действий, даже если они никому другому не приносят вреда.

При наличии государства, пятнающего каждый поступок и засоряющего наши мысли незаслуженным чувством вины, понимание социальных последствий наших действий становится крайне важным. Например, если мы не заплатим налог и избежим наказания, то кто от этого пострадает? Мы? Государство? Невинные граждане? Либертарный анализ показывает нам, что государство несёт ответственность за любой ущерб невинным гражданам, который, как оно пытается доказать, причиняет «эгоистичный неплательщик», а «услуги», которые «обеспечивает» государство, иллюзорны. Но даже в этом случае, должно быть нечто большее, чем умно прикрытое одиночное сопротивление или «выпадение из системы». Если политическая партия или революционная армия неприемлемы для достижения либертарных целей и самой своей природой обречены на провал, то какое коллективное действие будет работать? Ответ на этот вопрос – агоризм.

Представляется возможным, практичным, и даже прибыльным предпринимать переводы больших групп человечества из государственнического общества в агору. Это, в самом глубоком смысле, – истинная революционная деятельность, которая будет освещена в следующей главе. Но чтобы понять этот «макро» ответ, мы сначала должны кратко описать ответ «микро». [1]

Функция экономической псевдонауки истеблишмента заключается не столько в том, чтобы делать предсказания для правящего класса (подобно авгурам древнего Рима), сколько в том, чтобы мистифицировать и дезориентировать управляемый класс по поводу того, куда уходит его материальное благосостояние и каким способом оно изымается. Объяснение того, каким образом люди охраняют своё состояние и имущество от государства, является в таком случае экономикой противодействия истеблишменту, или сокращённо контрэкономикой [2]. Существующая практика по уклонению, игнорированию и неповиновению государству – это контрэкономическая деятельность. Но с той же двусмысленностью, с какой словом «экономика» называют и науку, и то, что она изучает, несомненно будет использоваться и термин контрэкономика. Поскольку этот текст и есть собственно контрэкономическая теория, контрэкономикой далее будет называться практика.

Классификация и описание всей контрэкономики или значительной её части само по себе займёт целый том, не меньше.[3] Здесь будет намечено в общих чертах лишь самое необходимое для понимания оставшейся части манифеста.

Процесс перехода от агорического общества в государственническое должен быть подобен движению в гору, эквивалентному траектории с сильно негативной энтропией в физике. В конце концов, если человек начал жить в хорошо налаженном свободном обществе и понимать его, зачем ему желать возвращаться к систематическому принуждению, грабежу и мучительному беспокойству? Распространение невежества среди знающих и неразумности среди разумных – трудное занятие. Мистификация того, что уже ясно понято, практически невозможна. Агорическое общество должно быть довольно стабильным по сравнению с декадансом, и в то же время весьма открытым для усовершенствования.

Давайте прокрутим время назад, как прокручивают назад кинофильмы, от агорического общества к существующему государственному обществу. Что бы мы смогли увидеть?

Сначала появятся островки государственничества, территориально целостные в большинстве случаев, поскольку государство невозможно без региональных монополий. Оставшиеся жертвы становятся более и более осведомлёнными о прекрасном свободном мире вокруг их и «испаряются» с этих островков. Большие синдикаты рыночных охранных агентств сдерживают государство, защищая тех, кто подписался на охранную страховку. Самое важное, что те, кто находятся за пределами государственнических островков или субобществ, продолжают наслаждаться агорическим обществом с поправкой на более высокую стоимость страховых взносов и некоторою степень осторожности при путешествиях. В этой ситуации агористы смогут сосуществовать со сторонниками государства, поддерживая изоляционистскую «внешнюю политику» поскольку вторжение в государственнические субобщества и высвобождение обойдётся дороже немедленного возвращения (за исключением тех случаев, когда государство затевает окончательную полномасштабную агрессию), но нет никаких реальных причин вообразить, что оставшиеся жертвы предпочтут остаться угнетёнными, когда либертарная альтернатива столь видна и доступна. Зоны государства подобны перенасыщенному раствору, из которого готова выкристаллизоваться анархия.

Прокрутите назад ещё один шаг и мы увидим противоположную ситуацию. Мы увидим более крупные сектора общества под дланью государства и более мелкие, живущие, по возможности, агорически. Тем не менее, есть одна ясно видимая разница: агористам не нужно находиться в территориально целостной области. Они могут жить где угодно, хоть у них и будет тенденция связывать с себя со своими товарищами агористами не только с целью получения того, что психологи называют социальной поддержкой, но и для простоты и прибыльности товаробмена. В любом случае более безопасно и более выгодно иметь дело с более благонадёжными заказчиками и поставщиками. Существует тенденция – в сторону бо́льших связей между бо́льшим числом индивидуумов-агористов и размежевание с большим количеством государственнических элементов. (Эта тенденция сильна не только теоретически, в зародыше она уже существует сегодня.) Некоторые легко защищаемые территории, возможно, в космосе, острова в океане (или под океаном) или районы гетто больших городов – где государство полностью бессильно их подавить – могут стать целиком агорическими. Но большинство агористов будут жить внутри захваченных государством зон.

В наличии будет широкий спектр различных степеней агоризма среди людей, так же как он имеет место быть сегодня, когда некоторые, извлекающие пользу из государства, являются в высшей степени государственниками, некоторые –полностью осознают агорическую альтернативу и живут свободно на полную катушку, а все остальные находятся посредине с различной степенью дезориентации.

Наконец, мы возвращаемся туда, где лишь немногие понимают агоризм, а подавляющее большинство – те, кто видит иллюзорную выгоду от существования государства или не может постичь альтернативу, и сами государственники: управленческий аппарат и класс, определяемый получением дополнительного дохода от государственного вмешательства в рыночную систему.[4]

Это описание нашего общества в настоящее время. Мы «дома».

Прежде чем мы возьмём обратный курс и опишем путь от этатизма к агоризму, давайте окинем на наше нынешнее общество свежим агорическим взглядом. Как путешественник, вернувшийся домой и увидевший вещи в новом свете того, что он узнал о чужеземных странах и тамошнем образе жизни, мы можем получить новые представления о нашем нынешнем положении.

Помимо некоторого числа просветлённых новых либертариев, к которым относятся терпимо в более либеральных этатистских зонах земного шара («терпимость» существует на уровне либертарного вкрапления в этатизм), мы теперь видим нечто иное: многочисленные группы людей поступающие по агорическим принципам со слабым пониманием какой-либо теории, побужденные материальной прибылью уклоняться от государства, избегать его и оказывать ему открытое неповиновение.

В Советском Союзе, бастионе архи-государственничества с почти полностью развалившейся «официальной» экономикой, гигантский чёрный рынок обеспечивает русских, армян, украинцев и всех остальных всем: от продуктов питания и ремонта телевизоров до официальных бумаг и благосклонностей правящего класса. Как сообщает «Guardian Weekly», Бирма с правительством, сокращённым до армии, полиции и горстки самодовольных политиков, практически полностью представляет из себя чёрный рынок. В той или иной степени, это утверждение можно сделать практически о любой стране Второго и Третьего миров.

Что же в «Первом» мире? В социал-демократических странах чёрного рынка меньше, потому что «белый рынок» допустимых законом рыночных сделок больше, но его следы весьма заметны. Италия, например, имеет «проблему» со значительной частью своих гражданских служащих, которые работают официально от 7 утра до 2 пополудни, а неофициально на различных работах оставшуюся часть дня зарабатывают «чёрные» деньги. Нидерланды имеют большой черный рынок жилья по причине высокого регулирования этой отрасли. В Дании движение за уход от налогов настолько велико, что те его участники, которых прельстило участие в политике, создали вторую по величине партию. И это только самые явные примеры, которые пресса была в состоянии или пожелала осветить. Безудержно нарушаются процедуры валютного контроля. Во Франции, например, вполне возможно, что у каждого есть большие накопления золота, а поездки в Швейцарию не только ради туризма и горнолыжного отдыха, являются обычным явлением.

Чтобы действительно оценить масштаб этой контрэкономической деятельности, нужно рассмотреть относительно свободные «капиталистические» экономические системы. Давайте взглянем на чёрный и серый рынки [5] в Северной Америке, и помните, что это пример самой низкой активности в мире на сегодняшний день.

По данным Американского Налогового Управления, по меньшей мере двадцать миллионов человек участвуют в «подпольной экономике» неплательщиков налогов, пользующихся наличными или бартерным обменом с целью избежать выявления сделок. Миллионы держат деньги в золоте или на иностранных счетах с целью избежать скрытого налогообложения, называемого инфляцией. По данным Иммиграционной Службы миллионы «нелегальных иностранцев» имеют работу. Ещё больше миллионов употребляют или торгуют марихуаной и другими незаконными наркотиками, включая лаэтрил и запрещённые лекарства.

И ещё есть те, кто практикует «преступления без потерпевших». Кроме употребления наркотиков, к ним относятся проституция, порнография, бутлегерство, подделка документов, азартные игры, незаконные сексуальные отношения между добровольно согласными взрослыми людьми. Независимо от «движений реформ», пытающихся достичь политического признания этих деяний законными, народ предпочитает действовать прямо сейчас, тем самым создавая контрэкономику.