Раздел C — В чём состоят мифы капиталистической экономики?

Раздел C — В чём состоят мифы капиталистической экономики?

При капитализме экономика играет важную идеологическую роль. Экономика использовалась для создания теории, согласно которой эксплуатация и угнетение исключались по определению. Здесь мы попытаемся объяснить, почему капитализм строй глубоко эксплуататорский. Ранее, в разделе B [50], мы определили, почему капитализм угнетает и не будем повторяться здесь.

Во многом экономика играет такую же роль в капитализме, какую играла религия в средневековье, а именно обеспечение правомерности основной социальной системы и иерархии. «Священник держит тебя смиренным и подчинённым», — утверждал Малатеста, — «говоря, что на всё воля Божья; экономисты говорят, что таков закон природы. ... Заканчивают они, говоря, что никто не в ответе за бедность, так что нет нужды протестовать против неё.» [Фра Контадини, Fra Contadini, с.21]. Более того, как и священник, они обычно утверждают, что коллективное действие рабочего класса непродуктивно, и призывают нас терпеть постоянное угнетение и эксплуатацию, обещая лучшее будущее (священник — в раю, экономист — в некой «отдалённой перспективе»). Не будет обобщением утверждение, что если вам нужен кто-нибудь, чтобы логически обосновать и оправдать явную несправедливость или угнетение, вам следует обратиться к экономисту (предпочтительно к «свободно-рыночному»).

Это не единственное сходство между экономической «наукой» и религией. Как и религии, ей не хватает научной основы и её теории больше основаны на «рывке веры», чем на эмпирическом факте. Действительно, сложно найти «науку», более безразличную к эмпирической очевидности или построению реалистической модели, чем экономика. Это видно, например, по предположениям, принятым в «совершенной конкуренции» (см. в разделе С.1 [2]). Это означает, что экономика защищена от таких банальностей, как доказательство и факт, хотя это не мешает использовать экономику для разумного объяснения и оправдания безошибочности некоторых фактов (таких как эксплуатация и неравенство). Классический пример — поиски экономистами различных путей для объяснения того, что анархисты и прочие социалисты склонны называть «прибавочная стоимость» (т.е. прибыль, доходы на капитал и рента). Поискам объяснения своего происхождения путём эмпирического изучения общества, в котором она существует (капитализм), экономика предпочла сочинение историй «просто это так», маленьких анти-исторических притч о прошлом, которого никогда не было, для демонстрации (и таким образом защиты) настоящей классовой системы с её неравенствами и несправедливостями. Уроки из сказок об обществе, которое никогда не существовало, используются как руководство для существующего и, по какому-то странному совпадению, оправдывают существующую классовую систему и её распределение доходов. Отсюда и любовь Робинзона Крузо к экономике.

Как ни странно, такое одобрение теории (термин идеология лучше подойдет) избирательно, так как выставление её как в корне ущербной не останавливает никого от повторения. Как мы уже обсуждали в разделе C.2 [9], экономистами левого крыла было доказано, что неоклассическая теория капитала неверна. Это было признано их оппонентами: «Вопрос, сталкивающий нас, не в том, теоретически верен ли кембриджский критицизм. Он верен. Вопрос более эмпирический или эконометрический: есть ли надлежащая взаимозаменимость в системе для доказательства результатов неоклассицизма?» Да, эта теория преподается и по сей день, а успешная критика забыта. Хотя эконометрике не удалось успешно опровергнуть результаты того анализа, поскольку капитал, выраженный в деньгах, не может отразить теоретической сущности (неоклассический «капитал»), которая не может существовать в реальности. Тем не менее, это не важно «до тех пор, пока у эконометрики есть для нас ответ, основывающий доверие к неоклассической теории экономики на убеждениях», которые они, конечно же, имеют [ Ч. Фергюсон, Неоклассическая теория производства и распределения, C. E. Ferguson, The Neo-classical Theory of Production and Distribution, с. 266 и с. XVII].

Неудивительно, что Джоан Робинсон, одна из экономистов левого крыла, выявивших несостоятельность неоклассической теории капитала, утверждала, что экономика «возвратилась туда, где была, в область теологии» [Собрание экономических записок, Collected Economic Papers, том 4, с. 127]. Спустя более тридцати лет она там и остаётся:

«Экономика не наука. Многие экономисты — в особенности те, кто верит, что вопрос женитьбы может быть сведён к уравнению — видят мир, как сложный организм, который можно понять, используя дифференциальное исчисление. До сих пор всё, что мы знаем об экономике, наталкивает на мысль, что это лишь не особенно развитая отрасль чародейства» [Ларри Эллиот и Дэн Эткинсон, Эпоха ненадёжности, Larry Elliot and Dan Atkinson, The Age of Insecurity, с.226].

Слабость экономики признана даже некоторыми внутри профессии как таковой. Согласно Полу Ормероду, «ортодоксальная экономика во многих отношениях — это пустая коробка. Её понимание мира схоже с естественными науками средневековья. Некоторые представления выдержали испытание временем и были признаны, но на самом деле лишь некоторые, а в целом основы общепринятой экономики глубоко неполноценны». Более того, он отмечает, что «подавляющее большинство эмпирических доказательств против обоснованности её теорий». Редко можно увидеть такого честного экономиста. Большинство экономистов счастливы выдвигать свои теории, пытаясь втиснуть жизнь в прокрустово ложе своих моделей. И, как священники в древние времена, делают сложным для человека, не являющегося учёным, усомниться в их догмах , так как «экономика всегда пугающа. Те, кто её практикует, ... воздвигли вокруг дисциплины барьер из жаргона и математики, который делает предмет сложным для понимания непосвящённого» [Смерть экономики, The Death of Economics, с. IX, с. 67 и с. IX].

Что ж, в этой секции нашего списка ответов на часто задаваемые вопросы, мы постараемся попасть в самое сердце современного капитализма, прорубаясь через идеологические мифы, созданные вокруг нас сторонниками системы. Это будет непростая задача, так как расхождение капиталистической реальности и экономики, которая её объясняет (вернее оправдывает), огромно. К примеру, модель, преимущественно используемая в неоклассической экономике и называющаяся «совершенная конкуренция», основана на множестве маленьких фирм, производящих гомогенную продукцию на рынке, влиять на который не в силах ни одна из них (т.е. ни у кого нет власти над рынком). Эта теория была разработана в конце 19 века, когда настоящая экономика была отмечена поднятием большого бизнеса, который доминирует и по сей день. Также нельзя сказать, что маленькие фирмы производят идентичную продукцию, ведь дифференциация продукции и приверженность торговой марке — главные факторы в любом бизнесе. Другими словами, модель отражала (и до сих пор отражает) точную противоположность реальности.

Несмотря на то, что теоретические модели экономики мало связаны с реальностью или не связаны вообще, они используются как для объяснения, так и оправдания действующей системы. Касательно ранее указанного, по-настоящему поразительный аспект экономики для ценителей научного метода — это невосприимчивость её доктрин к эмпирическим опровержениям (а также, в некоторых случаях, и к теоретическим опровержениям). В этом — ключ не только к пониманию, почему экономика в таком плохом состоянии, но также и почему она в нём остаётся. Хотя экономисты изображают из себя беспристрастных ученых, всего-навсего анализирующих систему, развитие их «науки» всегда было обозначено апологетикой с оправданием несправедливостей существующей системы. Лучше всего это можно увидеть в попытках экономистов показать, что исполнительные директора фирм, капиталисты и землевладельцы заслуживают свои богатства, в то время как рабочие должны быть благодарны за то, что они получают. Соответственно, экономика никогда не была свободной от оценочных суждений, просто потому что то, о чём она говорит, влияет на людей и общество. Это создаёт рынок для экономической идеологии, на котором те экономисты, что удовлетворяют спрос, будут процветать. Таким образом, мы находим много «областей экономики и экономической политики, где реакция важных экономических специалистов и представленных общественности результатов экономических исследований коррелируют с возросшим рыночным спросом на конкретные выводы и определённую идеологию» [Эдвард С. Херман, Продажа рыночной экономики, Edward S. Herman, The Selling of Market Economics, с.173-199, Маркус Дж. Раскин и Херберт Дж. Бернштейн (редакторы), Новые пути познания, Marcus G. Raskin and Herbert J. Bernstein (eds.), New Ways of Knowing, с.192].

Даже если мы предположим невозможное, а именно то, что экономисты и их идеология на самом деле могут сохранять полную объективность перед лицом рыночного спроса на их услуги, всё равно существует изначальная проблема с капиталистической экономикой. Она состоит в том, что определённые общественные отношения и классы, произведённые капитализмом, оказались погружены в его теории. Таким образом, к примеру, концепция предельной производительности земли и капитала считается универсальной, несмотря на тот факт, что она не имеет никакого смысла за пределами экономики, где одному классу людей принадлежат средства существования, тогда как другие продают им свой труд. Поэтому в обществе, основанном на кооперативе или в обществе ремесленника/крестьянина, не возникла бы никакая потребность в таких концепциях, т.к. в таком обществе различия между заработной платой и прибылью не имеют смысла, и, в результате, владельцы оборудования и земли не имеют никакого дохода, а значит нет никакой необходимости объяснять его с точки зрения «предельной производительности». Таким образом, главенствующая экономическая теория принимает классовую структуру капитализма как естественное, вечное, фактическое и отталкивается от этого. Анархисты, как и другие социалисты, подчёркивают противоположное, а именно, что капитализм — определённая историческая фаза и, следовательно, нет никаких универсальных экономических законов, так что, если вы измените систему, то изменятся законы экономики. Конечно, если только вы не капиталистический экономист, применяющий одни и те же законы независимо ни от чего.

В нашей дискуссии важно помнить, что капиталистическая экономика — это не то же самое, что капиталистическое хозяйство. Последнее существует вполне независимо от предыдущего (и, по иронии судьбы, обычно процветает лучше всего, когда политические управленцы его игнорируют). Противящийся общепринятым взглядам экономист Стив Кин предоставляет наглядную аналогию между экономикой и метеорологией. Также, как «климат существовал бы, даже если бы не было интеллектуальной дисциплины метеорологии, так и хозяйство как таковое существовало бы, независимо от того, существовали ли бы интеллектуальные достижения экономики». У обеих наук есть «фундаментальные причины существовать», а именно «попытка понять сложную систему». Тем не менее, есть отличия. Как и у синоптиков, «прогнозы экономического будущего, сделанные экономистами, зачастую не сбываются. Однако, хотя прогнозы погоды иногда бывают неверны, в целом, метеорология располагает завидным послужным списком точных предсказаний — в то время как послужной список экономических прогнозов трагически плох». Это значит, что, раз невозможно игнорировать экономическую науку («и обращаться с ней и её представителями, как мы сейчас обращаемся с астрологами»), поскольку это общественная дисциплина, то наша «вера в экономику таким образом оказывает воздействие на человеческое общество и наши отношения друг к другу». Несмотря на «провальный послужной список предсказаний их дисциплины», экономисты «всё время рекомендуют способы изменения институционального окружения с целью улучшения функционирования экономики». Под этим они подразумевают приближение реальной экономики к их моделям, поскольку «гипотетический чистый рынок работает лучше, чем смешанная экономика, в которой мы живём» [Разоблачённая экономика, Debunking Economics, с. 6-8]. Сделает ли это на самом деле мир лучше — неважно (и в самом деле, экономика уже развилась достаточно, чтобы сделать такие вопросы несущественными, поскольку всё, что происходит на рынке, по определению, к лучшему).

Здесь мы продемонстрируем, что такое эти защитники экономической веры, продемонстрируем, что идеологическая роль экономики — в том, чтобы оправдывать, а на самом деле игнорировать, эксплуатацию и угнетение. В ходе нашей дискуссии мы часто будем показывать, каковы эти идеологические защиты, изобретённые капиталистическими экономистами для сохранения существующего положения вместе с системой угнетения и эксплуатации, вытекающей из него. Мы также постараемся показать глубинные недостатки, следующие из внутренних противоречий общепринятой экономики. В добавление, мы покажем, насколько важна реальность для оценки экономических утверждений.

Необходимость этого исходит из результатов сравнения обещаний экономики и действительных результатов — того, что мы получаем на практике. Общепринятая экономика утверждает, что базируется на идее «полезности» в потреблении, например, на удовлетворении субъективных потребностей индивидуумов. Таким образом, утверждается, что производство нацелено на удовлетворение потребностей потребителей. Однако же, для системы, которая предположительно базируется на максимизировании индивидуального счастья («полезность»), капитализм производит как-то уж слишком много несчастных людей. Некоторые радикальные экономисты пытались исследовать это и создали всеобъемлющую систему оценки благополучия, названную Индекс поддерживаемого экономического благополучия (ISEW, от англ. Index of Sustainable Economic Welfare). Их выводы, систематизированные Эллиотом и Аткинсоном, показательны:

«В 1950-х и 1960-х годах значения ISEW росли вместе с размером подушевого ВВП. Это были времена не только растущих доходов, но и высокой степени социального равенства, низкого уровня преступности, полной занятости и растущего достатка. Но начиная с середины 1970-х годов, эти два показателя начали расходиться. ВВП на душу населения продолжал неумолимо расти, а ISEW начал снижаться в результате удлинения очередей за пособиями по безработице, социальных запретов для въезда иммигрантов в страну, взрывного роста преступности, а также экологического ущерба, приведшего к ухудшению среды обитания и росту числа заболеваний, связанных с экологией и стрессами. К началу 1990-х годов ISEW уже практически опустился обратно на уровень ранних 1950-х годов, когда его начали рассчитывать» [Ларри Эллиотт и Дэн Аткинсон, Larry Elliot and Dan Atkinson, там же, с. 248].

Таким образом, в то время как капитализм продолжает производить всё больше товаров и, предположительно, максимизировать индивидуальную полезность, настоящие живые люди ведут себя «нерационально» и не замечают, чтобы им, на самом деле, жилось всё лучше и счастливей. Вызывает иронию то, что при упоминании этой несчастливости большинство защитников капитализма отбрасывают выражения людских печалей как не относящиеся к делу. Очевидно, что одни субъективные оценки признаются более важными, чем другие!

Учитывая, что с середины 1970-х годов берёт начало нео-либерализм, ратующий за рынок и уменьшение государственного вмешательства в экономику, это явно имеет значение. В конце концов, «мировая экономика в начале 21-го века выглядит гораздо более похожей на идеал из экономических учебников, чем в 1950-х... Все эти изменения произошли под влиянием экономистов, утверждавших, что нестеснённый рынок — это лучший способ распределять ресурсы, а вмешательство, противодействующее рыночным силам, пусть и с добрыми намерениями, в действительности принесёт больше вреда, чем пользы». А значит, «учитывая, что рынок сейчас гораздо больше контролирует мировую экономику, чем пятьдесят лет назад, то, если экономисты правы, мир должен был стать гораздо лучше: он должен быстрей расти, быть стабильней, а доходы должны распределяться в пользу тех, кто их заслуживает». Однако, «к несчастью, мир отказывается танцевать под заданный мотив. В частности, последние десять лет 20-го века были отмечены не умеренным ростом, а кризисами» [Стив Кин, Steve Keen, там же, с. 2].

Эти проблемы и общее недовольство тем, как развивается общество, связаны со многими причинами, большинство из которых невозможно отразить в рамках общепринятого экономического анализа. Они вытекают из того факта, что капитализм — система, отмеченная неравенством благосостояния и власти, и пути его развития основываются на этом, а вовсе не на субъективных оценках независимых индивидуалов, на которых базируется экономическая теория. Уже этого достаточно, чтобы предположить, что капиталистическая экономика имеет глубинные изъяны, и увидеть отчётливо несовершенное лицо капитализма и то, как он на самом деле работает.

Анархисты в ответ говорят, что в этом нет ничего удивительного, так как экономика, вместо того, чтобы быть наукой, на самом деле, является немногим больше, чем идеологией, чья главная цель состоит в оправдании и рационализации существующей системы. Мы согласны с выводом либертарного марксиста Пауля Маттика, что экономика — «это на самом деле не более, чем запутанное извинение за сложившееся в обществе и экономике положение вещей», а отсюда и «растущее несоответствие между [её] теориями и действительностью» [Экономика, политика и век инфляции, Economics, Politics and the Age of Inflation, p. vii]. Анархисты, что неудивительно, видят капитализм как фундаментально эксплуатационную систему, чьи корни — в неравном распределении власти и богатств, управляемом иерархическими структурами (капиталистическими фирмами). В следующих разделах эксплуатационная природа капитализма будет объяснена более подробно. Важно отметить, что для анархистов эксплуатация не важней доминирования. Анархисты противятся и тому, и другому в равной степени и считают их двумя сторонами одной монеты. Невозможно доминирование без эксплуатации, также как и эксплуатация без доминирования. Как отметила Эмма Гольдман, при капитализме:

«богатство означает власть; власть подчинять, давить, эксплуатировать, власть порабощать, оскорблять, унижать... Но это не единственное его преступление... Ещё более пагубным его преступлением является превращение прозводителя в простую частичку механизма, с меньшей волей и решительностью, чем его хозяин из стали и железа. Человека лишают не только результатов его труда, но и величия свободной инициативы, оригинальности и интереса, или желания, по отношению к вещам, которые он создаёт» [Речи Красной Эммы, Red Emma Speaks, pp. 66-7].

Нет нужды говорить, что невозможно обсудить или опровергнуть каждое утверждение, высказанное в стандартной экономической книге или в каждой экономической школе. Как заметил экономист Николас Кэлдор (Nicholas Kaldor), «ежегодно новые модные тенденции раскачивают "политико-экономический комплекс" лишь для того, чтобы вновь исчезнуть с той же внезапностью... Эти неожиданные вспышки моды являются верным признаком "донаучной" стадии [в которой находится экономика], позволяющей любой безумной идее оказаться на слуху просто из-за того, что нет достаточно достоверных сведений, позволяющих её проверить» [Важнейшие представления Кэлдора, The Essential Kaldor, p. 377] . Нам придётся сконцентрироваться на ключевых проблемах, таких как изъяны в общепринятых экономических теориях, объяснение причин капиталистической эксплуатации, существование и роль экономической власти, циклы деловой активности, безработица и неравенство.

Также не хотим мы и предполагать, что все формы экономики бесполезны или одинаково плохи. Наша критика капиталистической экономики не предполагает, что ни один экономист не вложил достойных и важных результатов своего труда в знания общества или в наше понимание экономики. Мы далеки от этого. Как говорил об этом Бакунин, собственность — «это бог» и имеет «свою метафизику. Каковой является наука буржуазных экономистов. Как и любая метафизика, она является разновидностью сумерек, компромиссом между истиной и ложью, причём последняя извлекает из этого пользу. Её цель — придать лжи видимость истины, что превращает истину в ложь». [Политическая философия Бакунина, The Political Philosophy of Bakunin, p. 179.] Насколько это верно — различается от школы к школе, от экономиста к экономисту. Одни лучше понимают определённые особенности капитализма, чем другие. Некоторые более склонны его защищать, чем другие. Некоторые осведомлены о проблемах современной экономики и «некоторые из наиболее убеждённых экономистов сделали вывод, что если экономика когда-либо станет в меньшей степени религией и в большей степени наукой, то основы экономики придётся разрушить и заменить на новые» (впрочем, «предоставленные [своим] схемам», экономисты «продолжили бы строить несомненно великое здание на прогнившем фундаменте»). [Кин, Keen, там же, p. 19]

Общее правило таково, что чем более свободнорыночным является отдельной взятый экономист или экономическая школа, тем с большей вероятностью они будут склонны к защите существующего строя и к нереалистичным предположениям и моделям. Мы также не утверждаем, что если кто-то сделал полезный вклад в одну или несколько областей экономического анализа, то их мнения по другим тематикам верны или совместимы с идеями анархизма. Вполне возможно дать корректный анализ капитализма или капиталистической экономики, но в то же время быть слепым к проблемам кейнсианской экономики или к ужасам сталинизма. Поэтому наше цитирование некоторых критически настроенных экономистов не предполагает согласия с их политическими взглядами или предложениями.

И далее стоит вопрос, а что мы подразумеваем под термином «капиталистическая экономика»? В целом, любую форму экономической теории, стремящейся рационализировать и защитить капитализм. Спектр может быть представлен от максимально свободнорыночной капиталистической экономики (например, так называемых «австрийской» школы и монетаристов) до тех, кто оправдывает вмешательство государства для поддержания существования капитализма (кейнсианская экономика). Мы не будем обсуждать те экономики, которые защищают государственный капитализм. По умолчанию, мы будем понимать под «капиталистической экономикой» преобладающую ныне «неоклассическую» школу, поскольку это доминирующая форма идеологии и многие из её ключевых особенностей принимаются прочими. Это выглядит приемлемым, учитывая, что текущая продвигаемая версия капитализма — это нео-либерализм, в котором государственное вмешательство минимизировано и, когда всё-таки случается, направлено на интересы правящей элиты.

И наконец, одним из наиболее постоянных припевов экономистов является утверждение, что общественность несведуща в экономике. Неявное предположение, скрывающееся за причитаниями экономистов на невежество, состоит в том, что миром должны управлять экономисты или их советы. В разделе C.11 [45] мы приводим исследование положения народа в одном государстве, Чили, оказавшегося достаточно невезучим, чтобы опробовать на себе эту судьбу. Неудивительно, что это правление экономистов могло быть навязано лишь в результате военного переворота и последующей диктатуры. И как ожидалось, с учётом предрассудков экономики, богатым в этом эксперименте жилось очень хорошо, а работникам гораздо меньше (скажем мягко). Также не удивляет, что система была объявлена экономическим чудом — до того, как быстро обрушилась.

Итак, этот раздел в ЧАВО является нашим посильным вкладом в то, чтобы сделать экономистов счастливей путём уменьшения степени невежества людей из рабочего класса в этом предмете. Как говорила Джоан Робинсон (Joan Robinson):