Гори, детка, гори! Любовное послание Афинам

Я долго собирался написать тебе это письмо, с тех самых пор, как услышал об убийстве Алекса... но тогда на любовные письма не нашлось времени. Не было времени думать, не было времени писать. Да и как вручить письмо горящему городу? Я просто пытался скорее вернуться к тебе.

Я понял, что это будет непростое время, как только приехал. Все вроде привычно: причитания "говорящих голов" с телеэкранов... вот только появилось в их голосах что-то еще отчаянное и жуткое, напоминающее скулеж раненых и напуганных собак. Я почти сразу перестал их воспринимать. Какое бы удовольствие это не доставляло, мало толку слушать их стенания по поводу рушившихся устоев, и ничего кроме безграничного восторга я не чувствовал, ловя их взгляды, взгляды псов, которых бросил хозяин, не оставив ничего, кроме пустынной, выжженной земли. Я понял, что нужно выходить на улицы. Чтобы постичь тебя, я должен был быть там. Я это понял. Чего ожидать дальше - вот что было мне неизвестно.

Я ступил за порог.

Когда я шел по твоим улицам в ночь похорон Алекса, все казалось странным сном. Одним из тех моих видений, в которых я ничего не вижу, только чувству, что падаю куда-то. Вокруг темно, внутри - смесь страха, возбуждения и замешательства. Мысль одна: "Что дальше?" Улица за улицей, квартал за кварталом. Повсюду менты, но не они тогда меня заботили. Что мне на самом деле нужно было узнать, так это ситуацию в Политехническом. Где остальные твои дети, все еще там? Одиночество в такую ночь могло возвратить мне лишь то страшное чувство головокружения. Чтобы выразить все обуревавшее меня неистовство, мне нужна была компания. Нам всем она была нужна.

Я приближался к Политехническому.

Шум нарастал, издалека доносился неспешный рев. Я начинал осознавать, что там происходило. Несколько ночей назад они забрали одного из твоих детей. А этой ночью, так же как и двумя предыдущими, остальные твои дикие и преданные дети вели свою игру. Мы не оставим тебя в одиночестве, мы никого больше не оставим одного. Я вышел на проспект Патисион и увидел незабываемое зрелище. Я почувствовал твою гордость за все это, осознал ее. Там были тысячи и тысячи твоих детей. Это не была организованная демонстрация, это не официальный митинг, не то, что могло бы иметь общие черты с нормой, с этим так называемым "порядком". Праздник шутов, безумная толпа, народный "пожар" на улицах... Я видел мигрантов отовсюду, панков из Экзархии, я видел твоих верных сумасшедших, обычно просто бродивших по улицам. Прохожие всегда смотрят сквозь них, когда идут рядом, мимо, когда перешагивают через них. Не в ту ночь. Той ночью не было прохожих, все мы были там ради Алекса, ради себя... и ради тебя. Той ночью мы сделали проспект Патисион твоим пылающим сердцем.

(...)

Следущее утро не наступило. Это было не утро - то, что пришло, да и последующие вечера больше не были вечерами. Дни и ночи слились в один миг: наш длинный, длинный миг восстания. Ты помнишь его? Да что я говорю, как ты можешь такое забыть. Сначала это странное чувство, будто все люди тебя покинули, будто их запугали, и "говорящие головы" в итоге победили. Долгие собрания в университетах, одна демонстрация за другой, две, три, четыре в тот же день. Мы не хотели покидать тебя даже на миг, не хотели уходить с твоих улиц. Если бы мы разошлись по домам, норма победила бы - так улицы стали нашей единственной защитой. И все больше твоих детей покидали дома, выходили наружу. Выходили все еще колеблясь, но уже понимая - что-то происходит. Все они видели то выражение в глазах "говорящих голов", они понимали - что-то идет не так. Но что? Единственный способ узнать это - выйти на улицу. Нас становилось больше. И еще больше. Дни перетекали в недели, мы начали уставать. А может, в этом и заключался план "нормальности"? Дать детишкам измотать себя самим в процессе игры? Неужели они там не видели (тебе-то было ясно, я уверен), что это не игра, никто из нас не играл, что мы стали другими - раз и навсегда? Внезапно, так же внезапно, как и началось, все стало приближаться к финалу. Тот страшный миг, которого мы боялись, настал: пора было расходиться по домам. Я стоял на проспекте Патисион, наблюдая за одной из "говорящих голов" - у нее вырвался вздох облегчения. На какое-то мгновение я поверил этому. И пошел вверх по улице мимо все еще захваченного здания общего союза рабочих.

Я стоял без движения.

Я пытался впитать в себя то, что открылось моим глазам. Здание было увешано баннерами, а на его крыше гордо реял огромный красно-черный флаг. Динамики по всей улице управлялись восставшими. Они взрывались словами:

"Хозяева и проститутки власти

Угнетают мой народ.

Значит, я подожгу это все

И буду смотреть, как они горят.

Горят, горят - они сгорят.

Они исполняли нашу песню, твою песню, песню тысяч Алексов, заполнивших твои улицы. В тот миг я понял. Понял, что ничего не закончилось, что мы остановились ненадолго, и то, что мы пережили - это только проблеск будущего. Я приветствую тебя, приветствую нас и все то, что грядет.

подпись: deviant kid